Лев Рубинштейн

 колонки на сайте "Грани.ру"

Доски судьбы

Лев Рубинштейн18.12.2013

Государствам, склонным к тоталитарным формам правления, необходимо особое агрегатное состояние общества. Это состояние описывается одним словом - "беспамятство". Вот и существовали всегда люди, которые если и любили родное государство, то уж любили его "без памяти".

Не будет слишком большим преувеличением сказать, что зияющие и часто окровавленные дыры в истонченной ткани общественной памяти есть главная проблема нации.

Никто не помнит ничего.

Родились, выросли и почти исчезли несколько поколений, ничего не знавших и до сих не знающих о своих даже и не очень далеких предках. До кого-то доносились смутные, передаваемые невнятным шепотом и при потушенном свете обрывки семейных преданий о прабабушках-цыганках, о прадедах - польских аристократах или купцах первой гильдии, о дедах – немецких колонистах, о раскулаченных и сосланных, о расстрелянных и стертых в лагерную пыль.

Множество таких рассказов начинаются со слов "незадолго до смерти бабушка вдруг разговорилась". Бабушки вдруг разговаривались и рассказывали нечто не вполне определенное о своих отцах-матерях, дядях и тетях, двоюродных и троюродных братьях и сестрах. О своих предках – священниках, раввинах, баптистах, столбовых дворянах, толстовцах, эсерах, двоюродных дедушках из Аргентины или Новой Зеландии. О дедах-палачах и вертухаях, кстати, тоже не слишком-то распространялись в семьях. Что и понятно.

В те времена уничтожались не только массы живых людей. Заледеневшие в тотальном страхе, стараясь спастись и спасти своих детей от лихой участи, люди сами истребляли письма, фотографии, старые инженерские дипломы, гимназические аттестаты, почтовые открытки из Варшавы или Парижа. Они волевым усилием забывали имена, города, деревни, факты, слова, черты людей.

И как могло быть иначе в государстве, где биография народа директивно заменяется набором "правильных" мифов, биография рода исчезает вовсе, даже если она в предсмертном бреду и цепляется за полустертые и не слишком достоверные семейные предания, а реальная живая биография реального живого человека сводится к пунктам анкеты отдела кадров.

Тем важнее и насущнее любое движение в сторону хоть какого-то восстановления памяти.

И чем больше проходит времени, тем труднее заштопывать эти дыры. Но все равно надо. За нас это никто не сделает никогда.

Уже который год, каждую осень "Мемориал" проводит очень важную акцию. В Москве на Лубянской площади (а где же еще) у Соловецкого камня совершенно разные люди – москвичи и люди, случайно оказавшиеся в эти дни в Москве, – по очереди читают бесконечный "расстрельный список". По два-три имени. К микрофону стоит длинная молчаливая очередь.

Было это и этой осенью. Я тоже прочитал там два "своих" имени из этого нескончаемого списка. Один из них оказался военным, другой – колхозником. Оба были среднего возраста. И я, разумеется, не знал и не узнал о них ничего кроме их имен и фамилий, профессий и даты расстрела.

Но само по себе произнесение вслух этих имен как бы превратило этих людей в моих родственников.

Я, повторяю, не знаю об этих людях ничего. Возможно, это были люди глупые, возможно – умные. Возможно, кто-то из них был негодяем и сам писал доносы на других. Возможно, оба были прекрасными и благородными людьми, а возможно, и нет. Кто-то, может быть, был жадным, а кто-то щедрым. Кто-то учился хорошо, а кто-то остался полуграмотным неучем. Кто-то был таким, а кто-то другим. Или оба были такими и сякими. Кто их знает.

Но общая их судьба, общий их крест выравнивает и выпрямляет каждого из них и всех вместе перед бесстрастным лицом истории. И это уже навсегда. Потому что они прежде всего мученики. А потом уже все остальное.

Мне очень нравится, что устраивает "Мемориал" каждое 29 октября каждого года. Это очень правильно и стилистически безупречно. И это все описывается коротким и не вполне русским словом "катарсис".

И пока мы будем способны на эти чувства, с нами ничего окончательно дурного произойти не сможет. Так вот мне кажется.

А недавно возникла и еще одна, не менее, по-моему, значительная инициатива подобного рода. Инициатива эта принадлежит журналисту Сергею Пархоменко и была, что вполне естественно, поддержана "Мемориалом". Идеологию этой замечательной затеи своими словами пересказывать не стану. Она сформулирована вполне внятно. Вот она:

Проект "Последний адрес" возник по предложению группы московских и санкт-петербургских историков, правозащитников, гражданских активистов, журналистов, литераторов, архитекторов и дизайнеров. Цель проекта – развитие общественной инициативы для увековечения памяти жителей наших городов, ставших жертвами политических репрессий и государственного произвола в годы советской власти. Результатом такой инициативы должна стать установка многих тысяч персональных мемориальных знаков единого образца на фасадах домов, адреса которых стали последними прижизненными адресами жертв этих репрессий.

Основополагающий принцип этого проекта – "Одно имя, одна жизнь, один знак". Прочие подробности, в том числе и технические, а также мнения разных людей, втянутых в орбиту этого проекта, здесь

Не знаю, чем обернется эта попытка. Не знаю, сможет ли она осуществиться в тех социальных условиях, когда историческая память все больше и больше присваивается чекистским государством, которому нужна, конечно же, чекистская версия отечественной истории. Но то, что этот проект буквально захватил умы и сердца лучших историков и социологов, лучших дизайнеров и архитекторов, да и просто множества прекрасных людей, уже означает, что проект живет, что он уже состоялся.

В нашей стране, где действуют законы не всемирного, а исключительно суверенного тяготения, эта попытка приподнять от пола табуретку в чем-то подобна любому из Геракловых подвигов.

Но самое главное, что она, эта попытка, насущно необходима.

Это хорошо знают в Европе, города которой оснащены памятными плитами с именами безвинных жертв бесчеловечных режимов. Отдельные конкретные имена конкретных людей куда трагичнее и красноречивее, чем колонки чисел с бесконечными нулями. В небытие отправлялись не просто миллионы. Это были миллионы отдельных людей – с именами, профессиями, биографиями и семейными преданиями.

Эти плиты, эти мемориалы и музеи на месте лагерей смерти совокупно служат прививками от возможных рецидивов тех общественных состояний, при которых мертвое управляет живым.

Это должны знать и мы. Без этого – никак.

Лев Рубинштейн18.12.2013

 

Сказка о бочке

Лев Рубинштейн29.12.2013

 

Уходящий год был в известной степени юбилейный. Этот год целиком стал столетним юбилеем 1913 года, всем советским людям известного прежде всего тем, что все на свете сравнивалось именно с ним.

В школьных учебниках для наглядности изображались две бочки - огромная и крошечная. Крошечная обозначала добычу нефти в 13-м году, а огромная - допустим, в 64-м. В маленьком мешочке вполне умещался весь урожай пшеницы 13-го года, а из исполинского мешка буквально выпирали колосья 78-го. Тощенькая книжонка сообщала нам о состоянии грамотности населения в 13-м году, а толстенная книжища - о том же самом, но уже в 54-м. Ну, и так далее.

Интересно, кстати, было рассматривать эти картинки. Особенно в раннем школьном детстве, когда идеологическая или воспитательная роль этих картинок ускользала от внимания, а воспринималась лишь, так сказать, эстетическая. Ведь правда же весело: вот крошечная коровка (поголовье крупного рогатого скота), а рядом с ней - огромная и жирная из нашей тучной и изобильной эпохи. Ну, почти как семеро разнокалиберных слоников на полочке бабушкиного дивана.

И уже сильно позже мы узнали о том, что этот самый 1913-й был и остался вершиной русского Серебряного века, придавленного и сокрытого годами советской власти. Но его тайной, мощной, заразительной энергией питались несколько поколений, в том числе и мое.

А что было в нынешнем году? Много чего было. И плохого, и хорошего, как это, впрочем, всегда и бывает. Кое-что вызвало мучительные вопросы, кое-что додумалось, кое-что издалось, кое что сочинилось. Сочинилось, к сожалению, и несколько некрологов.

Что еще было? Было множество "законов", один другого нелепее, законов, сочиненных как будто специально для того, чтобы любого человека в любой момент можно было подвергнуть судебному преследованию за что угодно, если это понадобится.

И как всегда идет нескончаемая битва за язык.

В последние дни все резвятся по поводу официального оглашения списка слов, запрещенных к использованию их в медийном пространстве. Список этот, как мне кажется, должен быть доведен до сведения максимального числа сограждан, а поэтому должен быть максимально растиражирован во всех средствах массовой информации, причем многократно. По принципу: "Дети, запишите и запомните те слова, которые вы никогда и ни при каких обстоятельствах не должны произносить".

Власть, стремящаяся к тотальности, всегда атакует язык - единственную, кстати, реальную, а не мнимую общественную "скрепу". Запрет на матерную лексику в медиа-пространстве – это ладно, это не в первый раз. Если это у них получится (в чем я сильно сомневаюсь), это, разумеется, будет означать не "окультуривание", как им кажется, языка, а его обеднение и, как бы это выразиться, "оханжествление". Этот яркий и выразительный пласт языка вновь уйдет в подполье, где и расцветет настоящая свободная словесность, как это уже было в 60-е – 70-е годы.

Мат – это еще ладно, он-то себя в обиду не даст. Он уйдет, как это уже было многократно, в фольклор или в неподцензурную словесность, где как следует закалится, обогатится новыми, небывалыми словоформами, посвежеет и рано или поздно с мешком подарков вернется победителем в публичное пространство.

Мат – это, как говорится, особая статья. Но я легко представляю себе, как дубовые, лишенные языкового чутья да и просто чувства юмора начальнички в целях борьбы, конечно же, с экстремизмом, станут преследовать людей за слова и фразы, произнесенные в переносных значениях. И это станет очередной попыткой выпрямления языка с помощью усечения полутонов, небрежения волшебным мерцанием прямых и переносных смыслов, ведущей ролью контекста и мотиваций любого высказывания.

Вы думаете, предположение о том, что за высказывания типа "Друзья, да пристрелите уже кто-нибудь этого унылого мудака!" или "Надо бы новую машину купить, а денег нет, и где их взять, не знаю. Банк, что ли, ограбить?" человека могут запросто притянуть, неправдоподобно? Уверен, что нет. Если им понадобится, возьмут и притянут. И какой-нибудь обвинитель не краснея приведет цитаты из вашей речевой практики как доказательство вашей преступной деятельности, как, например, призывы к насилию или намерение совершить вооруженный разбой.

В тех условиях, когда переносные значения ничем не защищены от прямых, все метафоры, эпитеты и прочие тропы рано или поздно материализуются.

Вот что-что, а язык им отдавать нельзя. Ни под каким видом. Да он и сам им не дастся. За попытки насилия, за попытки тупого выпрямления он будет мстить им – и по-крупному, и по-мелкому. Они хотят владеть языком? Вот язык время от времени и показывает им язык, вот он и выставляет на всеобщее обозрение то, как именно они им владеют.

Поводов для искрометного оптимизма до самых последних дней было, прямо скажем, немного. Но удивительные события последнего месяца пролились столь неожиданным и столь мощным ливнем, что мы просто не успевали ни толком порадоваться им, ни толком их осмыслить.

Вот тут говорят: "спецоперация". Ну, понятно, что спецоперация, а не торжество гуманистических идеалов и ценностей. Но когда в процессе спецоперации все-таки выпускают, а не сажают, это по моему обывательскому мнению "более лучше".

Да и какие такие "ценности"? Ни чекисты во власти, ни многочисленные члены "Добровольного общества содействия вертухаям и палачам" не ведают таких слов, как, например, благородство, бескорыстие, достоинство. А "честь" в их понимании – это такая штука, которую в соответствии с уставом младший по званию отдает старшему по званию, а атрибутами чести служат лишь правая рука и козырек фуражки. Всего-то.

Они ничего не делают просто так. И не надо им приписывать никакого такого гуманизма – они даже не знают, что это такое. Они как-то меняют свою тактику? Скорее всего.

А я постоянно в эти дни вспоминаю фразу Герцена о том, что "мы идем с тем, кто освобождает и пока он освобождает".

Освобождают – хорошо. Сажают, прессуют, пытаются что-то запретить – плохо. И с этим надо бороться.

Они будут менять тактику давления на свободу? Что ж – это значит, что надо менять или корректировать тактику сопротивления.

И быть бдительными, конечно. Впрочем, хотелось бы, чтобы бдительность не выродилась в конспирологическую мнительность. Просто потому, что это было бы разрушительно для нас самих.

А нам необходимо быть веселыми и бодрыми. Потому что все самое главное – на нашей стороне. Язык, история, да и будущее им не принадлежат. Они принадлежат нам, нормальным людям современной цивилизации, для кого представления о личном достоинстве и властная потребность в творческом, а значит, в хозяйском отношении к жизни ничуть не ослабевают, а лишь дополняются новыми тонами, красками и нюансами.

Вот и будем жить дальше. Будем неутомимо искать и находить поводы для того, чтобы радоваться жизни, радоваться друг другу и друг друга радовать. С Новым годом.

Лев Рубинштейн29.12.2013

Духовная разность

Лев Рубинштейн, 23.01.2014

 

Звонят и пишут. Пишут и звонят. Давайте, говорят, подпишем то-то и то-то. Заявление, говорят, давайте такое заявим, что прямо ух! Прямо ух, как они там все синхронно и обильно обоссутся от нашего крутого заявления, подписанного к тому же уважаемыми людьми, и сразу же извинятся, зарыдают и скажут, что так поступать никогда больше не будут. Ага, как же!

Или - здравствуйте, говорят, вас, говорят, беспокоят. Кто, говорю, меня беспокоит в столь важный для меня час? Беспокоит вас, говорит старательный девичий голос еще не вполне вчерашней отличницы, газета-журнал-радио такое-то. Есть, говорит, у вас пару минуток времени? Не дожидаясь ответа, продолжает. Не могли ли бы вы, спрашивает, дать короткий комментарий? Если короткий, то, видимо, могу.

Гадать не приходится: Киев – а чего еще-то.

Пытаюсь что-то сказать. Что-то и говорю. Но при этом отчетливо понимаю, что и я, и милая барышня из редакции, и все прочие, для кого единственным и при этом хрупким инструментом служит слово, морочим друг другу головы, наполненные печальным знанием, что слово - это слово и больше ничего. Что глаголом давно уже никто ничего и никого не жжет, что глагол давно уже растряс свою метафорическую способность зажигать хоть что-нибудь, а уж сердца людей и подавно, что глагол – это всего лишь часть речи, пустой и бесплодной речи, хотя иногда и взволнованной, иногда и язвительной, и изящной, и провокативной, и цитатоемкой.

Эта ситуация в принципе не такая уж и новая и даже худо-бедно отрефлексированная, нами в том числе. Но привыкнуть к ней, привыкнуть к тому, что мир слов – это одно, а мир тупого кабаньего нахрапа – это совсем другое, все никак до конца не получается. Не получается это в стране, сохранившей имя и территорию совсем другой, ушедшей куда-то страны, где главным делом и было слово, где за слово по-царски награждали и возносили на немыслимые вершины и где за слово пытали и убивали, где слова имели свойство надолго переживать многих из тех, кто их произносил. Мы живем совсем в другой стране, унаследовавшей от той, прежней, только имя и неизбывное, самодовольное рабство. А слов уже нет, зачем они. Как пелось в одной песне моего детства, "о любви не говори, о ней все сказано". Все сказано, это правда.

Но живой человек непоследователен. И автор, числящий себя все же среди живых, не исключение. А потому все равно скажу словами то, что просто не могу не сказать. Уж как получится.

Итак, Киев.

Мы пока не знаем, никто из нас пока не знает, чем все это закончится. Я имею в виду, чем это закончится завтра, послезавтра. Я лишь это имею в виду - чем это закончится в исторической перспективе, как раз вполне понятно.

А понятно это потому, что сознательные и ответственные граждане Украины уже доказали, что рабами они никогда не будут. Больше никогда. И в этом глубинное отличие Украины от моей несчастной родины, при всем сходстве языков и исторических судеб. Украина и моя родина отличны друг от друга примерно в той же мере, в какой различны в понимании своего долга и предназначения украинские и российские духовные лица. Фигура священника или монаха, вставшего посреди побоища в попытке утихомирить нарастающее насилие, трудно представима на наших площадях. Окропить водицей ракетную базу, покрасоваться в первом ряду на торжественном заседании по случаю Дня чекиста, назвать какого-нибудь особо выделившегося из них превосходительством или благословить агрессивную толпу припадочных суеверных мракобесов – это пожалуйста. А вот явить собою пример и образец бесстрашного милосердия, терпимости и человеколюбия – это вряд ли.

Если свободные и отважные граждане Украины победят в эти ближайшие дни, они сразу же столкнутся с огромным ворохом трудноразрешимых проблем, которые им предстоит решать столь же сознательно, ответственно и отважно. Потому что свобода стоит не только того, чтобы за нее сражаться на обледенелых баррикадах, но и того, чтобы оплотнять, оформлять, трансформировать ее в процесс созидания и творчества, в суету мелких, но не обидных и, главное, необходимых дел.

Если же случится так, что верх в эти ближайшие дни возьмет грубая хамская сила, то они все равно уже никогда не будут рабами. Они станут в крайнем случае военнопленными. А это совсем разные вещи. Потому что пленный в отличие от раба никогда и ни за что не смирится со своей участью.

Да и слова не могут смириться с навязанной им участью в лучшем случае музейного экспоната, старинной ржавой шпаги, пришпиленной к пыльному ковру. Они все равно будут звучать в безнадежной пугающей пустоте, пока не будут услышаны.

Лев Рубинштейн, 23.01.2014

Антиеврейский вопрос

Лев Рубинштейн, 27.01.2014

 

В шумном дискуссионном пространстве последних дней доминирует тема Украины. А в разговорах на эту тему с повышенной частотой выскакивает слово "национализм" со всеми его производными.

Я скажу сразу, что национализм я не люблю. Любой. Хотя, разумеется, отличаю национализм имперского типа от антиимперского и не ставлю их на одну доску.

Но не люблю никакой. Прежде всего потому, что национализм не современен, он архаичен. Поэтому, кстати, и столь соблазнителен.

А любая архаика интересна и даже ценна лишь как объект исторического осмысления или художественной стилизации. А как мотивация актуальной практики - хоть социальной, хоть культурной, хоть политической – она в лучшем случае комически провинциальна, а в худшем - деструктивна и опасна для нравственного и интеллектуального здоровья общества.

Чаще всего в этих горячих спорах возникает, конечно, "еврейский вопрос" - куда ж без него. И чаще всего на эти хронически болевые точки нажимают люди, сами в той или иной мере зараженные старинным вирусом юдофобии. Более или менее те же самые, кто в списках действующих лиц отечественной истории радостно подчеркивает красным карандашом фамилии, заканчивающиеся не на "-ов" или "-ин", а на "-ман" или "-берг". Это в основном те, для кого юдофобия местного разлива - это "патриотизм", а чужая юдофобия – это "фашизм" и вообще "бандеровщина". Вроде как у нас разведчики, а у них шпионы. Если там кто-нибудь о чем-нибудь таком заикнется, то они загораются священным гуманистическом огнем. А здесь – пожалуйста, можно и про "абажуры". А чо, все свои.

Их, видите ли, страшно беспокоит антисемитизм. Прям спать не могут, расчесывая его до крови. Но это дело их беспокоит исключительно в других местах, а не в тех, где они живут сами и где им не дают уснуть другие, так сказать, симметричные чувства.

Они любят горестно сокрушаться по поводу того, что как же вы, мол, дорогой и любимый наш еврей, можете позволить себе сочувствовать, допустим, жителям Литвы или Украины, в то время как там в годы войны и немецкой оккупации... ну, понятно. И если бы не товарищ Сталин и не его полководческий гений... дальше тоже понятно.

Но повышенное беспокойство доносится и с других берегов. Из Израиля до меня дошел патетический вопрос: "Вы сами понимаете, кому вы сочувствуете? Вы не понимаете, что ли, что там на Майдане всем верховодят национал-социалисты и зоологические антисемиты? Вы что, не видите? Вы хоть вспомнили бы о своей национальной принадлежности".

Почему же не помню, скажу я, помню, конечно. А если вдруг невзначай забуду, то мне кто-нибудь тотчас же об этом и напомнит. Хоть с того берега, хоть с другого.

Но, видимо, моя натура несколько ущербна, а памяти свойственно фатальное неумение сосредоточиваться на одной, но пламенной страсти. Ей, моей памяти, свойственно непозволительно распыляться и разбрасываться на разные пустяки.

Поэтому я помню не только о своей национальной принадлежности, но также (и даже в гораздо большей степени) о своей принадлежности, например, к человечеству или, допустим, к исторической судьбе той страны, где я родился, вырос и живу, а также к тому языку, на котором я думаю, говорю и пишу, к культурному и профессиональному сообществу, а также и к множеству прочих сообществ и социальных групп.

А еще я не могу и даже не хочу заставить себя помнить лишь о собственной национальной принадлежности, забывая при этом о чужой принадлежности и о тех, кто о ней тоже помнит.

В то, что на киевском Майдане среди прочих существуют люди, с готовностью включающие "жида" или "кацапа" или по крайней мере прячущие эти камушки за пазухой, я не просто верю - я даже в этом ничуть и не сомневаюсь. А есть там и другие. А есть там, извините, и вообще евреи. И мусульмане там есть. И националисты. И космополиты. И кто угодно еще. Все там есть. Первым из погибших в этих драматических событиях был, например, молодой человек с армянской фамилией. И его имя навсегда станет одним из символов свободной Украины.

Так же было и в августе 91-го года в толпе у Белого дома. Там мирно, дружно и азартно строили общие баррикады люди, которые в "мирной жизни" никогда и близко не подошли бы друг к другу. А если бы и подошли, то только с намерением подраться.

Да, так иногда бывает. Возникает иногда вдруг помимо нас и наших частных интересов, взглядов, устремлений и "принадлежностей" общее дело такого масштаба и такой пронзительной ясности, что оно способно объединить и сплотить, пусть даже и на короткое время, совсем, мягко говоря, разных людей.

Мой отец, прошедший войну с первого до последнего дня, рассказывал о том, как многократно сталкивался с откровенным антисемитизмом со стороны однополчан. Пару раз приходилось даже и драться. Но чаще это носило относительно мирный характер и, как правило, укладывалось в бессмертную формулу "Хороший ты, Сенька, мужик, хоть и еврей".

Но они все равно воевали вместе. И вместе рисковали жизнью. И выручали друг друга. И вместе пили свои фронтовые сто грамм. Хотя и суть, и значение, и долгожданный исход этой войны не все трактовали одинаково.

"Сравнили тоже! - скажет кто-нибудь. - Так то война!" Вот и я о том же.

Лев Рубинштейн, 27.01.2014

Война и мир

Лев Рубинштейн06.02.2014

 

Однажды я стал - не участником, нет, - скорее свидетелем совсем небольшой и, счастью, совершенно бескровной Крымской войны.

А почему я вспомнил об этом не слишком-то судьбоносном моменте собственной биографии именно в эти дни - я думаю, что понятно.

Начну с начала.

Уже очень давно, а именно в августе 1968 года, я в компании своего старшего брата и его жены оказался в городе Севастополе. В этом городе, куда я ездил с мамой все мое детство, жил наш дядя, но мы, несмотря на его настойчивые радушные приглашения, решили все же его не обременять и сняли комнатку и веранду в пригороде, рядом с "диким" песчаным пляжем.

Мне вообще запомнилась эта наша поездка. Запомнилась парой-тройкой странных эпизодов.

Вот, например, однажды на этом пляже ко мне подошел густо татуированный молодой человек и спросил, не из Москвы ли я. Я подтвердил его догадку. Задав неизбежный ритуальный вопрос, из "самой" ли я Москвы, и получив ответ, что да, из самой, он сказал: "У меня там кореш живет, Жорик. Когда вернешься в Москву, скажи ему, что я обо всем договорился. Он поймет". Я честно пообещал. Но, легкомысленно не поинтересовавшись, где я там возьму Жорика, я все же зачем-то спросил, от кого передать Жорику это краткое, но, видимо, важное сообщение. "Ты, что ли, меня не знаешь? Я же Костя Бамбука. Меня тут все знают. Кстати, если у тебя здесь будут какие-нибудь проблемы, скажи только "Костя Бамбука", и проблем не будет". "Хорошо, - покладисто ответил я, - так и скажу, если что". "Если что", слава богу, не случилось, и всесильное имя так и осталось не произнесенным мною вплоть до сегодняшнего дня.

А был там один эпизод и вовсе зловещий. Однажды прохладным ветреным вечером я прохаживался по безлюдному пляжу, самому себе изображая вдохновенного лирика, пытающегося настроить свой внутренний ритм в унисон с ритмом морского прибоя. Обычная вещь для двадцатилетнего романтического мечтателя.

И вот, вышагивая по влажному песку, я буквально наткнулся на объемный предмет и не сразу понял, что это. А "это" оказалось непомерно раздувшимся телом человека в тельняшке и матросских штанах. Тут же забыв о поиске пиитических восторгов, я стремглав понесся в сторону дома, чтобы рассказать своим об ужасной находке. Когда мы с братом вернулись на это место, никакого утопленника там уже не оказалось. Брат, знавший меня с моего рождения, конечно же, заподозрил меня понятно в чем. Что мне было, конечно, обидно: я же действительно это видел.

Впрочем, все эти живописные детали не имеют прямого отношения к основной теме моего бесхитростного повествования и приведены здесь исключительно в качестве фона и в интересах историко-географической достоверности.

А к заданной теме имеет отношение лишь один вечер. Тот самый вечер, когда мы, обалдев от растительного существования, а также от капризной погоды, решили съездить в город, чтобы сходить в ресторан. Вот мы и поехали. И зашли в ресторан.

День был будний, и ресторан был пустоват. Собственно, кроме нашего столика там были заняты еще два. Запомнилась почему-то румяная официантка по имени Галя – такая типичная "Наталка-Полтавка". Смешная, задастая, довольно бестолковая и ужасно неторопливая. Впрочем, мы особо никуда и не торопились. Мы пили какое-то местное вино, наслаждались городской цивилизацией и, так сказать, наблюдали жизнь.

Заняты, как я уже говорил, кроме нашего были еще два столика. За ними сидели две довольно шумные компании. Как мы определили из доносившихся до нашего слуха разговоров, за одним столом сидела компания москвичей, за другим – киевлян.

Еще там были музыканты, развлекавшие публику отечественной попсой. Впрочем, это анахронизм – слова "попса" тогда еще не было. Тогда это назвалось "советской эстрадой". Вот она и была.

Видимо, в интересах соблюдения культурно-политического равновесия и взаимного обогащения двух братских культур, они попеременно пели то по-русски, то по-украински.

Среди прочих песен, не блиставших заметным отличием одна от другой, там выделялись две, очень популярные в том сезоне. Одна – которая по-русски – "В нашем доме поселился замечательный сосед", другая – которая по-украински – "Черемшина".

И именно они, два этих довольно отвратительных на мой вкус шлягера, стали той тяжелой артиллерией, при посредстве которой и развернулась прямо на наших глазах яростная битва за Севастополь.

Выглядела эта битва так. Из-за "московского" стола выдвигался молодой человек, подходил к музыкантам, совал одному из них трояк (в те годы деньги не такие уж условные) и просил исполнить "Замечательного соседа". Сосед звучал. После этого из-за "киевского" стола выходил человек с тем же трояком и заказывал "Черемшину". Исполнялась и она. Ну, дальше понятно.

Чем занимались мы, тоже, наверное, понятно. Мы считали. Интересно еще и то, что обе эти песни, довольно ужасающие, но повторенные многократно, постепенно стали вызывать в нас нечто вроде экстатического восторга. Что и неудивительно – магия всегда строится на бесконечном повторении однородных элементов.

И мы считали. И, кажется, устроили даже нечто вроде тотализатора – кто победит в этом безумном соревновании. Результат оказался ничейным. Обе песни прозвучали ровно по одиннадцать раз, и - что тоже знаменательно, - у обеих армий синхронно закончились боеприпасы.

Но кто же все-таки победил в этой потешной войне, если воюющие стороны остались каждая при своем и обе без денег?

Так кто?

Ну как кто? Во-первых, можно сказать, что в схватке победило вечное искусство – уж такое, каким оно оказалось в тот конкретный момент и в тех конкретных обстоятельствах.

Можно с уверенностью сказать, что победили ресторанные лабухи, сумевшие из нетрезвых амбиций двух противостоявших сил извлечь вполне внятную материальную пользу.

Можно сказать, что выиграли мы, ставшие неравнодушными, хотя и нейтральными свидетелями этого не только забавного, но и поучительного события. Поучительного хотя бы в том смысле, что оно лишний раз убеждает нас в том, что если кто и побеждает в войнах, то уж точно не те, кто воюет.

Лев Рубинштейн06.02.2014

Завинчивающаяся крышечка

Лев Рубинштейн, 10.02.2014

 

Я один из тех немногих, кто так и не увидел этой знаменитой "Федры", этой церемонии открытия, спровоцировавшей столь яростное обсуждение, столь бурную, пугающе сосредоточенную вокруг полюсов полемику.

Я не видел. И даже не потому что сознательно не стал смотреть, а просто не получилось. Да и не большой я любитель грандиозных массовок. Впрочем, не хочу никому навязывать своих эстетических предпочтений – это всего лишь факт моей биографии. В общем, не видел. А потому и не стану выступать в классическом жанре "не читал, но скажу".

Но существует и другой жанр, с не менее почтенной традицией. Этот жанр иногда обозначают как "наблюдение за наблюдающими".

Мимо самого этого исторического - или квазиисторического - события я кое-как проскочил. А вот мимо его обсуждения уже не получается.

Обычное, ставшее тривиальным разделение спорящих на условных патриотов и условных либералов меня не слишком-то зацепило в силу очевидной предсказуемости. Меня в большей степени заинтересовали противоречия – вкусовые и моральные, – возникшие между людьми, мнения и оценки которых мне в той или иной мере интересны.

Некоторые из них описывали и пересказывали само событие столь подробно и столь ярко, что у меня сложилось некоторое представление об общей картине, хотя, разумеется, искаженное, увиденное через чужие очки. Тем не менее.

Я понял, что авторы шоу стремились создать образ России как страны динамичной и современной, открытой миру и устремленной в будущее. Одни говорят, что это было выражено стилистически беспомощно; другие, напротив, утверждают, что представление было сделано в целом талантливо и изобретательно, на вполне современном языке.

Давайте-ка я хотя бы в этот раз поверю вторым. Я вообще всегда с куда большей готовностью верю в хорошее. Давайте поверю. А что? Люди потрудились, проявили старание и, как сейчас говорят, "креатив". Ну и молодцы. Верю. Почему бы и нет. Тем более что эта традиция довольно давняя.

И эта традиция всегда преследует как минимум две постоянные цели. Одну из них можно назвать "экспортной" - когда в качестве адресата и потребителя предполагался не внутренний, а внешний объект. Когда делалось что-то исключительно на экспорт, а потом продавалось за валюту в различных "Березках", то это "что-то", разумеется, существенно отличалось от того, что делалось для "своих". Валютный бар в интуристовской гостинице был, мягко говоря, мало похож на кафе "Молочная" на той же улице.

Когда "население" мучительно, с помощью вилки и ножа, отколупывало "бескозырку" от бутылочного горлышка, оно, население, при этом недобро приговаривало: "А вот в "Березке" продают "Столичную" с завинчивающейся крышечкой. Сам видел, когда был в гостях у знакомого финна. Ведь могут же, когда захотят. Э-эх!"

Вот и сейчас, судя по всему, изготовили-таки "Столичную" с завинчивающейся крышечкой. И даже показали ее по телевизору. Что, конечно же, многих умилило до невозможности. "Могут же, когда захотят".

Да, могут. Потому что всегда существуют те, кто в любых условиях способен подковать блоху или выкопать самую глубокую яму в мире.

Этот направленный вовне, экспортный образ страны и государства иногда умел завораживать тех, на кого он был направлен. И это, может быть, лучше всего описано Алексеем Константиновичем Толстым в "Истории государства Российского":

"Madame, при вас на диво
Порядок расцветет, -
Писали ей учтиво
Вольтер и Дидерот, -

Лишь надобно народу,
Которому вы мать,
Скорее дать свободу,
Скорей свободу дать".

"Messieurs, - им возразила
Она, - vous me comblez" -
И тотчас прикрепила
Украинцев к земле.

Эта традиция давняя. И она направлена не только на экспорт.

Устройство всякой запредельной, неземной, высоко парящей в небесах наподобие огромного портрета вождя, висевшего на нескольких дирижаблях в небе над столицей, праздновавшей свое 800-летие в год моего рождения, красоты, пленяющей (в буквальном смысле) людские души, красоты на фоне творящегося не менее запредельного кошмара, – давняя, чтобы не сказать вечная традиция нашего государства, какие бы формы и названия это государство ни носило в разные исторические эпохи.

Величественные и действительно красивые павильоны Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, роскошные до изумления станции метро, куда, кстати, до сих пор водят ошалелых иностранных туристов, взвинченно-бодрые кинокартины Александрова и Пырьева с действительно талантливыми маршами Дунаевского и лирическими, действительно хватающими за душу песнями Богословского служили великолепным, искрящимся, переливающимся всеми цветами радуги покрывалом, заботливо накинутым партией и правительством поверх сплошной коллективизации, голодомора и Гулага.

Организация всенародного Восторга с одной стороны, со стороны государства. И имитация, симуляция Восторга – с другой стороны, со стороны народонаселения.

Этот хорошо и тщательно - без халтуры, без экономии усилий и средств, - организованный Восторг ослеплял примерно так же, как и следовательская настольная лампа, направленная в глаза допрашиваемого.

И ведь до сих пор слышатся голоса, голоса из совсем уже другого поколения:

"Отстаньте уже со своим Гулагом! Хватит уже про нищих и бездомных! Надоели уже со своими избитыми и покалеченными! Сколько можно уже про ваших ("ваших"!) больных детей, про гомерический размах воровства, про произвол и насилие, про все такое прочее! Сами знаем! Но хватит уже!

Мы же ничего с этим поделать не можем. Поэтому мы хотим праздника! Олимпийских огней и колец хотим, Любовь Орлову хотим, хотим не какого-нибудь кантовского неба над головой, а хотим мы синюшного неба над ВДНХ, где мороженое на палочке, газировка с сиропом по четыре копейки, бык с яйцами на крыше павильона "Животноводство", где "Друга я никогда не забуду", где вежливые милиционеры в белых кителях из кинофильма "Подкидыш", где плов и шашлык-машлык с зеленью-меленью. Хотим уже, наконец-то, забыться и заснуть. Но не тем холодным сном могилы. Хотя почему бы и не тем. Хотим вечного сверкающего парада, марша, духового оркестра в городском саду. Деда Мороза хотим. Хотим сверкающей елки, пусть даже и из-под палки!"

Да, я допускаю, что эта самая церемония была сделана талантливо и изобретательно. Да и не так это важно, вообще-то говоря. Потому что люди искушенные твердо знают, что и форма, и содержание любого художественного высказывания определяются не только и даже не столько самим текстом, но и его контекстом. В том числе и историческим.

Художественная правда находится с правдой исторической в довольно сложных и запутанных отношениях. Но она всегда в них, в этих отношениях, находится. И всегда эти отношения выясняет. А без этого вечного и мучительного выяснения отношений нет ни той правды, ни другой.

Лев Рубинштейн, 10.02.2014

Настройка на войну

Лев Рубинштейн14.02.2014

 

Мне уже приходилось говорить о том, что тема войны, то есть исторического события первой половины прошлого столетия, по-прежнему столь болезненна в наших широтах потому, что она все никак не может закончиться. А не может она закончиться потому, что ее уроки, причины и последствия толком не исследованы и не осознаны. И не могут быть они осознаны вне трезвой, жесткой и непредвзятой общественной дискуссии.

Отсюда и вечное хождение по кругу. Отсюда и неадекватная возбудимость по поводу любого, даже самого невинного прикосновения к больному месту.

Самое ужасное в том, что нет до сих пор общественного согласия относительно того, что это была за война. Война кого с кем и чего с чем.

Я вот недавно наткнулся в интернете на удивительную концепцию, в соответствии с которой эта война была, оказывается, войной с Европой. Это, оказывается, была война Русской цивилизации с цивилизацией Европейской. О как!

Как бы кромешно дико и вполне, между прочим, кощунственно такая концепция ни звучала, она ценна хотя бы тем, что кое-что объясняет.

Не об этой ли войне, не об этой ли мифической Великой Победе "Русской цивилизации" над просто цивилизацией напоминают сегодня залихватские надписи "На Берлин!" на задних окошках "фольксвагенов" и "ауди".

И не потому ли значения слова "фашизм" в риторике тех, кто воевал и продолжает воевать с базовыми ценностями цивилизованного мира, столь катастрофически отличаются от значений общепринятых.

И что понимается в данном случае под "русской цивилизацией", тоже интересно.

Не о той ли цивилизации идет речь, которую в наши дни без видимого успеха, зато с маниакальным упорством пытаются соорудить из обнаруженных в деревенском дедушкином сарае рассохшихся оглобель, ржавых деталей от трактора "Беларусь", разбухшей и заплесневевшей от сырости книги "Краткий курс истории ВКП(б)" и от греха подальше запрятанной под рогожку прабабушкиной иконки.

Не очень, прямо скажем, складно сооружается такая цивилизация. Потому что не может и не сможет получиться из этого ровно ничего, даже автомата Калашникова.

Для того чтобы заставить людей, привыкших думать собственной головой и не потерявших еще способность составлять разрозненные факты истории в сколько-нибудь правдоподобную картину, поверить в жизнеспособность такой "цивилизации", нужен не просто административный ресурс, но административный ресурс очень мощный, поддерживаемый с земли, с воздуха и с моря всеми родами войск при полном, причем многолетнем сокрытии от людских глаз и ушей альтернативных источников информации, как это происходит, например, в Северной Корее.

Между тем русская цивилизация действительно существует. И существует она в неистребимой, как это ни удивительно, русской культуре, науке и свободной мысли, каковые являлись и являются частью, причем весьма весомой, европейской и мировой цивилизации

Война с Европой, говорите? Ну и говорите дальше. А я вот как считал, так и буду считать, что это была война не с Европой, а ВМЕСТЕ с Европой и ВМЕСТЕ с Америкой против фашизма, против бесчеловечности и мракобесия, грозивших гибелью мировой цивилизации. И русской в том числе. И лишь только такая трактовка смысла и содержания этой войны может хотя бы отчасти оправдывать те ужасные, катастрофичные для страны и народа человеческие жертвы и перенесенные страдания.

И получается так, что вся эта пока неразрешимая и болезненно раскалывающая общество проблема именно в том, что речь идет о двух совершенно разных войнах. О двух разных войнах, уже много лет воюющих между собой.

Перефразируя слова поэта, можно сказать, что "бежит война, войне войной хребет ломая". И кто знает, сколько это еще будет длиться.

Лев Рубинштейн14.02.2014

Кому война

Лев Рубинштейн03.03.2014

 

Вполне естественно, что множество людей - и здесь, в России, и на Украине, да и где угодно - в эти дни практически не в состоянии думать и говорить ни о чем другом, кроме как об одном – я даже не стану уточнять, о чем именно. Вот именно об этом самом, чье имя мы опасаемся лишний раз произносить вслух.

А потому и неудивительно, что перед лицом надвигающегося апокалиптического ужаса все жадно, как лишенные кислорода подводники, ловят из несвежего воздуха, из трескучего эфира, из пыльной мировой паутины реальные или мнимые сигналы, симптомы, приметы, исторические аллюзии.

Хочется, ох как хочется из этого тошнотворного треска и железного скрежета выловить хоть что-то, что позволило бы увидеть хотя бы неясные контуры логики, ритма, надежды.

В первую очередь надежды, конечно же. Без нее совсем невозможно дышать, чувствовать, думать и говорить. Ага, говорить. Мутная, недоуменная, унизительная немота наваливается на многих из тех, чей образ жизни напрямую связан с насущной необходимостью формулировать, называть, давать определения, объяснять что-то хотя бы самим себе.

Но пытаемся, все равно пытаемся преодолеть немоту, и в этих мучительных, рефлекторных, почти атавистических попытках не можем не уткнуться носом в старинную, из школьной программы, формулу, в соответствии с которой чудище обло, огромно, стозевно и прочее. А также в то, что "мертвый хватает живого".

Эфемерные приметы надежды вылавливаются даже не только и не столько из потока шизофренически противоречащих друг другу новостей, сколько из слов, из речей, из проговорок и недоговорок. Так мы привыкли.

Так мы привыкли, потому что уникальность нашей истории в том, что главные события всегда разворачиваются в пространстве языка – едва ли единственной реальности в не слишком реальной жизни.

Признаки надежды (как и признаки угрозы) многие вылавливают из риторики разных околовластных политиков и телевизионных ребят, чье запредельное, тотальное, вдохновенное и даже в каком-то смысле сладострастное вранье в принципе отменяет даже очень условные представления о добре, о зле, о профессионализме, о словарных значениях слов.

Робкая надежда вспыхивает от того, например, что в телевизоре кто-то сказал: "Вы что, в самом деле! Что за панические и безответственные разговоры про какую-то войну! Войны не будет! Хватит уже об этом!"

Ну да, войны не будет. Потому что "война" - слово сакральное. Нельзя всуе произносить это слово, как и имя Бога. Потому что многие поколения советских людей с готовностью терпели любые пакости и притеснения от родимой советской власти под лозунгом "только б не было войны". Потому что "война" была только одна – та самая, которая "спасибо деду за победу", та самая, которую нынешняя власть нагло, путем дворового гоп-стопа присвоила себе и назначила главной скрепой, та самая война, якобы в память о которой лояльность к чекистско-воровской власти принято обозначать полосатой ленточкой.

Война была одна. И ее, как известно, посредством чьих-то дедушек выиграли Мизулина с Милоновым. И я ничуть не удивлюсь, если в самое короткое время они сочинят какой-нибудь закон, в соответствии с которым публичное употребление слова "война" в каком-либо ином значении и контексте будет считаться уголовно наказуемым.

А других войн и не было с тех пор. Это же всем известно. Были оказания братской помощи, были контртеррористические операции, были выполнения интернационального долга и введения ограниченных контингентов, были восстановления конституционного порядка с дружественными бомбежками городов. А войн не было.

И население страны всегда делилось на две неравные части. Одна - всегда меньшая - упорно называла войну войной, подлость подлостью, трусость трусостью, а глупость глупостью. Другая, большая, подверженная воздействию официальной пропаганды, войну называла миролюбивой политикой, подлость - патриотизмом, трусость - необходимостью считаться с обстоятельствами, а глупость - верой в мудрую политику партии и правительства.

И эта главная война, война лингвистическая, война за значения слов и понятий, была и остается главной и нескончаемой гражданской войной.

И в полном соответствии с этой логикой, с этим незыблемым порядком вещей ничуть не должно никого изумлять, что собрания граждан под антивоенными лозунгами признаются незаконными и довольно грубо пресекаются, а бюджетные шествия с пресловутыми ленточками и призывами типа "Танки на Киев!" не только поощряются, но и организовываются властью.

Какая война? Вы что! Войны нет. И не будет. Хватит, как говорится, нагнетать. Успокойтесь уже. Успокоились? Ну, вот и хорошо.

Лев Рубинштейн03.03.2014

Городу и миру

Лев Рубинштейн, 11.03.2014

 

В ближайшую субботу в центре Москвы состоится "Марш мира". И я на него приду.

Мне очень хорошо понятен скепсис тех, кто говорит об исчерпанности этого жанра и его не слишком, мягко говоря, высокой политической эффективности; тех, кому кажется унизительным шествовать по разрешенному сверху маршруту и фактически под конвоем. Понимаю и отчасти разделяю. Но давайте признаемся хотя бы друг другу и самим себе, что нас на сегодняшний день не настолько много, чтобы количество смогло перейти в качество. Это печально и обидно. Но это так.

Поэтому я приду. Приду, чтобы собственными глазами убедиться в том, что нас все же не так мало, как это может показаться со стороны. Что не так мало людей, имеющих иммунитет против тотального зомбирования, людей, не восприимчивых к массовому гипнозу, людей, которые не могут смириться с оскорбительным, наглым и циничным враньем, исходящим из государственных СМИ или, тем более, из уст первых лиц государства, людей, не разучившихся отличать фашизм от воли к свободе.

Почему "за мир"? Мне кажется, понятно почему. Потому что из-за чьих-то капризных амбиций, из-за чьих-то неизжитых подростковых комплексов, из-за чьих-то "геополитических" бредней и навязчивых великодержавных галлюцинаций страна и мир могут быть втянутыми в войну. Это вполне реальная угроза, возможность и опасность которой уж лучше преувеличить, чем преуменьшить.

Интересно, кстати, как радикально перекодируются и обретают новый и свежий смысл старые советские плакатно-пропагандистские клише. Как по-новому звучат разные "Миру мир", "За мир во всем мире" или "Мир победит войну".

Во времена моего раннего детства в разных "Крокодилах" или просто газетах часто публиковались картинки на антивоенные темы. Про то, что прогрессивное человечество, возглавляемое великим СССР, хочет мира, а мир капитала, напротив, хочет войны и все время "бряцает".

На этих картинках часто изображалось, как злобные псы-полицейские свирепо разгоняли демонстрации рабочих и прогрессивного студенчества с самодельными плакатами, на которых красовались пикассовские голубки и надписи (по-русски, почему-то) "МИР".

Сегодня кажутся актуальными и они. И, кажется, впору уже запеть азартным хором и без всякой иронической дистанции: "Дети разных народов, мы мечтою о мире живем".

Мне кажется, что "За мир" - это правильный лозунг. Потому что угроза настоящей - не метафорической, не информационной, не идейной, не виртуальной, а самой настоящей войны с настоящей кровью и искалеченными человеческими судьбами вполне реальна в наши дни.

Мне кажется, что всем ответственным и свободным гражданам надо по возможности выйти на улицы родного города, чтобы как можно слышнее заявить впавшей в полную невменяемость власти: хватит нагнетать ненависть и нетерпимость, хватит нагло и цинично нарушать международные договоры, правила и законы, а также законы собственной страны, хватит беспрерывно и запредельно врать, хватит сознательно отравлять и развращать души наших сограждан, хватит злобно отгораживаться от современного цивилизованного мира, превращая нас всех в заложников, а нашу страну – в мировое пугало и посмешище. Это наша страна, и все это касается каждого из нас, в том числе и тех, кто надеется отсидеться в стороне.

Для того чтобы все это было хорошо и далеко слышно, нас должно быть не просто много, а очень много.

Я, разумеется, не настолько прекраснодушен, чтобы надеяться на то, что наш голос будет услышан властью. Это, так сказать, программа-максимум.

Но есть еще и программа-минимум, которая мне лично не менее дорога, а главное, вполне осуществима.

Во-первых, необходимо просто показать всем, кто способен это увидеть, в том числе и нашим многочисленным украинским друзьям, что мы есть и что наше общество все же не настолько тотально, как это может показаться, поражено позорным единодушием. Необходимо показать это и друг другу.

В наши дни, когда особенно легко впасть в отчаяние и оцепенение, для каждого из нас насущно необходимо наглядно убедиться, что он не остается один на один со своими базовыми ценностями, со своей картиной мира, со своими представлениями о норме и патологии, со своим кромешным бессильным стыдом.

Хорошо, если нас будет много. Но даже если и не много, мы все равно есть.

До встречи, мои дорогие.

Лев Рубинштейн, 11.03.2014

Топор в воздухе

Лев Рубинштейн21.03.2014

 

Из всей жестяной кучерявости президентской речи в Георгиевском зале, из этой словесной химической завивки, свидетельствующей о том, что плохо укрепленные кремлевские потолки протекли условным Прохановым, многим решительно резануло слух причудливое словосочетание "национал-предатели", которое явно заимствовано даже не из советского пропагандистского арсенала времен моего детства.

Нет, прямо скажем, вовсе из другого словаря - примерно из того, против которого воевали мой отец и миллионы других, те, кому "спасибо за победу" и якобы в память о ком наши беспамятные уроды нацепляют на себя полосатые ленточки.

Кто там говорил об уголовной ответственности за попытки реабилитации нацизма, не напомните? Или в их понимании эта самая "реабилитация" означает сомнение в божественном происхождении очередного суверена?

Нет, зря они так думают. Потому что еще существуют люди, твердо знающие, что такое нацизм, и это твердое знание никакими депутатскими блатными истериками в проверенном стиле "держите меня четверо" никто поколебать не в силах.

Если первое лицо государства позволяет себе, мягко говоря, юридически уязвимые, хотя и по-своему эффектные высказывания, то вправе ли общество ожидать чего-нибудь приличного от тех, кто помельче?

Но какова же все-таки юридическая квалификация вольного термина "национал-предатель"? И как это определение соотносится с текстом нашей Конституции, которую, насколько мне известно, никто пока не отменял, по крайней мере официально?

"Предательство" - слово вообще-то в восприятии даже моего поколения, не говоря уже о последующих, вполне комическое, пародийное, заимствованное из допотопных советских книжек и фильмов. Оно широко использовалось в моем детстве, когда кто-то из ребят пообещал другому поменяться с ним марками, а вместо этого поменялся с кем-то другим, или пообещал одному дать поиграть новым водяным пистолетом, а вместо этого дал поиграть другому. В таких случаях обиженный называл своего дружка предателем. И правильно, кстати, называл. Иногда так могла сказать про своего парня брошенная им девушка.

Но на, так сказать, государственном уровне... Но чтобы президент страны, претендующей на заметное место в международных делах, так обзывался на собственных сограждан, все "предательство" которых состоит лишь в том, что они имеют наглость иметь мнение, отличное от начальственного, и это мнение иногда публично высказывать.

Более спокойный синоним для крикливого и зловещего слова "предательство" - это неверность. Неверность клятве, присяге, данному слову, собственным убеждениям, дружбе, женщине, мужчине.

Но кто, интересно, из предполагаемых предателей присягал на верность президенту, МИДу, ФСБ, Государственной думе, телеканалу "Россия 1" и лично пропагандисту Киселеву? Я вот таких не знаю.

Так кого и что предают эти "предатели"? Если отвлечься от тягостных исторических ассоциаций, связанных с термином "национал-предатели" (хотя как от них отвлечешься), то можно предположить, что речь идет о предательстве "национальных интересов".

А что это, извините, такое? Эти самые интересы кто-нибудь сформулировал в более или менее юридически корректных категориях? Да и могут ли быть в нормальном современном государстве какие-либо национальные интересы кроме интересов отдельных законопослушных граждан и различных (подчеркиваю, различных) социальных групп, их свободы, достоинства и безопасности?

И что такое в данном случае "пятая колонна"? Я всегда полагал, что пятой колонной принято называть граждан воюющего государства, осуществляющих подрывную деятельность в пользу противника. А вот теперь пусть мне ответят на такой вопрос. Наша страна в данный момент находится в состоянии войны с каким-либо другим государством? Если да, то почему об этом не объявлено официально? Если да, то почему такие государства в устах первых лиц нашего государства называются не противниками, а "нашими партнерами"? Что за пятые и десятые колонны? Это про что?

Я, впрочем, примерно знаю про что. Про то, чтобы науськать одну часть граждан на другую. Про то, чтобы еще пуще сгустить в обществе атмосферу нетерпимости, подозрительности и ненависти, и без того густую настолько, что в этой атмосфере можно без усилий развешивать топоры. Про то, что лишь в такой атмосфере "они" могут чувствовать себя спокойно и вольготно. В нормальной атмосфере они сами, даже без особого вмешательства мифической пятой колонны, растворились бы, как привидения перед рассветом.

Так что вопрос о том, кто тут национал-предатели, остается открытым. Впрочем, не таким уж и открытым.

Лев Рубинштейн21.03.2014

Лев Рубинштейн21.03.2014




» вернуться к списку -->